Foreigners and People of Other Faiths Outside the Train Window. Imperial Space and the Empire’s Frontier as Perceived by Railway Travellers against the Backdrop of the Russo-Japanese War

Введение

Масштабный военный конфликт с Японией 1904–1905 гг. стал поворотным моментом в развитии русского общественного мнения – в контексте не только первой революции в России, но и переосмысления геополитической ситуации на Дальнем Востоке и задач внутренней и внешней политики страны в целом. Отдельное место в общественном восприятии новых реалий заняли коммуникационные аспекты, не в последнюю очередь связанные с функционированием в условиях войны введённой незадолго до неё в эксплуатацию Китайско-Восточной железной дороги. КВЖД вместе с её полосой отчуждения олицетворяла собой макрорегиональный фронтир империи как в этногеографическом, так и в политико-административном смысле, учитывая совместное с Китаем управление магистралью и роль Харбина в качестве модернизационного центра приграничной «русской Маньчжурии», изначально противопоставляемой российскими современниками её южной китайской части. Фронтирные характеристики российско-китайского пограничья дополнительно определились в результате фактической оккупации Маньчжурии после подавления восстания ихэтуаней и продления КВЖД Южно-Маньчжурской веткой до Квантунской области – «нашей первой колонии на Дальнем Востоке», согласно подзаголовку статьи А. М. Хвостова «Русский Китай», опубликованной в «Вестнике Европы» (1902, с. 653). Своеобразное терминологическое и территориальное измерение придал проблеме региональной идентификации публицист И. С. Левитов (1900, 1901), предложив условный топоним «Желтороссия» и по-своему определив её ареал. Невзирая на резко негативную реакцию на опубликованный им доклад журнала «Русский вестник», с выпадами рецензента против толерантности автора к самому факту «наплыва жёлтой расы» в пределы империи (Жёлтая опасность; Жёлтая Россия … , 1901), Левитов позже дополнительно скорректировал своё понимание «Желтороссии как буферной колонии» в одноимённом новом докладе, прочитанном 16 мая 1905 г., на следующий день после цусимской катастрофы, в Обществе для содействия русской промышленности и торговле: «… Пространство, в котором русский элемент смешивается с жёлтой расой, особенно то, которое простирается от Байкала к Тихому океану. Это пространство как бы изолировано от России и имеет с ней нечто общее» (1905, с. 109; подробнее об идейно-политическом контексте концепции «Желтороссии» см.: Ларуэль, 2004).

Существенный вклад в эволюцию общественного мнения того периода, неразрывно связанную с самим течением Русско-японской войны, внесли военные травелоги, которые публиковались в значительном числе и в период конфликта, и в последующие годы. Часть подобных произведений принадлежала перу военных корреспондентов русской прессы, оперативно печатавшей присланные прямо «с колёс» путевые заметки, частично переизданные впоследствии в книжном формате. В этом качестве отметились такие заметные отечественные журналисты, как «король военного репортажа» В. И. Немирович-Данченко (корреспондент либерального «Русского слова»), будущий генерал и участник Белого движения П. Н. Краснов (от газеты «Русский инвалид»), Н. Г. Гарин-Михайловский (от газеты «Новости дня»), Н. Э. Гейнце (от «Петербургской газеты») и др. Одновременно появлялись и аналогичные свидетельства призванных на войну специалистов – строевых и штабных воинских чинов, временно мобилизованных и кадровых военных инженеров, медиков, священнослужителей, зачастую не лишённых литературных способностей и литераторских амбиций.

Вниманию к упомянутым изданиям современной им публики способствовали сначала определённые внезапность и экзотичность конфликта в глазах общественного мнения, а затем, особенно в обстановке оживления политической жизни после 17 октября 1905 года, неудачный для России ход войны и её итоги, перечеркнувшие первоначальные массовые ожидания и радикализировавшие страну. Офицер Генерального штаба М. В. Грулёв, отправившийся в Маньчжурию в качестве командира 11-го Псковского полка 3-й пехотной дивизии, замечал в предисловии к книге своих воспоминаний, полемизируя с теми сторонниками рассматривать прошлое с большой исторической дистанции, «которым хотелось заставить современников отвести глаза от окружающей действительности или безмолвно забыть только что пережитые жгучие события» (1908, с. III):

…Необходимо всё пережитое в этой войне запечатлеть по свежей памяти на страницах истории. Может быть, из общего запутанного клубка только что пережитых событий, фактов и впечатлений пытливому историку удастся извлечь руководящую нить для грядущей жизни. <...> Не подлежит сомнению, что важным пособием для этой истории должны послужить живые воспоминания участников этой войны. Это единственная цель, которую я имел в виду, решившись на издание настоящей книги, – представляющей собою, в обработанном виде, дневник мой, ведённый во время службы в штабах и на полях Дальнего Востока (1908, с. VI).

Подавляющему большинству авторов из числа очевидцев военных действий, мобилизованных или получивших редакционные задания в Европейской России, предстоял примерно четырёхнедельный железнодорожный вояж с выходом на Транссиб и далее на КВЖД, вплоть до следования по собственно китайской территории, то есть редкий опыт концентрированного ментального освоения имперского пространства с его географической зональностью и этнокультурным разнообразием, включая обязательное пересечение фронтира империи. Новизна и политическая актуальность этого рубежа уже перед войной привлекла большое внимание общественности, выражавшей подчас полярные мнения по поводу дальневосточного транспортного проекта С. Ю. Витте, как и по поводу самой его персоны в качестве министра финансов и креативного государственного деятеля. Характерен известный пассаж из дневника главы военного ведомства и, в самой ближайшей перспективе, командующего войсками на Дальнем Востоке А. Н. Куропаткина, относящийся к 1903 г.: «Всесильный Витте настоял на своём, и мы вонзили железную полосу в живое тело Китая на протяжении 1200 верст... Этого насилия... Китай никогда не простит России» (Русско-японская война …, 1925, с. 120). Начавшиеся военные действия воспринимались, помимо прочего, как определённая проверка стратегической полезности железнодорожного предприятия Витте и правоты его инициативы.

Вместе с тем возникла ситуация, мало представимая в иных условиях: единовременное пересечение фронтира империи сотнями тысяч участников военных действий. «Только за год, с 28 февраля 1904 года по 25 февраля 1905‑го, по стратегическим путям было перевезено 13 000 офицеров, 761 000 нижних чинов, 146 000 лошадей, 1500 орудий и 1159 миллионов пудов воинских грузов. Всего же за время боевых действий железные дороги перевезли более 1 млн. 250 тыс. человек и 250000 лошадей», – свидетельствует Н. В. Старостенков в капитальной истории железнодорожных войск России (2001, с. 135‑136). Этот поток, принимая во внимание личные семейно-родственные, профессиональные, дружеские коммуникации, создавал мощное информационное поле во время войны и цельный слой исторической памяти после неё, обеспечивая массовый интерес к публичным репрезентациям фронтира, даже за вычетом малограмотных среди нижних чинов. Определённую мобилизующую роль играло массовое участие в этом процессе журналистов (специалисты Российской национальной библиотеки насчитали 102 русских корреспондента, писавших непосредственно с места боев)¹.

Для самих участников транспортной эпопеи её условия определялись, с одной стороны, экзистенциальными переживаниями по поводу грядущих реалий «боевой страды», с другой, спецификой вагонной повседневности, ограниченностью её временных и пространственных параметров, эффектом своего рода «камеры-обскуры», особым образом, в силу восприятия внешнего пространства из движущегося состава, фокусировавшей внимание пассажиров-наблюдателей. Отдельное значение закономерно приобретали нарушающие эту специфику пристанционные наблюдения, пробуждавшие познавательную активность пассажиров, а в случае длительных стоянок нередко превращавшиеся в произвольные экскурсии, впечатления от которых могли оформляться авторами в отдельные экскурсы, дополнительно обеспечивающие текстам железнодорожных травелогов черты их жанровой принадлежности. Всё вышеперечисленное создавало у авторов путевых заметок 1904‑1905 гг. специфическое самоощущение: недаром Н. Э. Гейнце показательно назвал одно из своих «писем военного корреспондента» «Жизнь в поезде» (1904, с. 13‑18), а М. В. Грулёв сравнил «поэзию» прежних пеших походов с «походно-вагонной жизнью» отнюдь не в пользу последней:

…Тоже продукт нашей цивилизации, звучащий немножко парадоксом: какой тут «поход», когда не ходишь, a тебя везут… (1908, с. 125).

Не случайно и в современной отечественной филологии, хотя и нечасто, обсуждается вопрос о жанровой специфике в качестве своеобычных подтипов «литературы путешествий» как военного травелога (См., напр.: Гоперхоева, 2019, с. 30), так и железнодорожного (Власова, 2020), отделяемого от двух других основных для начала ХХ века видов травелогов – гужевого и пароходного (Власова, 2010, с. 116). Констатируется и особая связь каждого из литературных подтипов с различными аспектами культурной идентификации.

В данной работе мы избрали один из этих аспектов – формирование авторами трансграничных травелогов образов инородцев и иноверцев, чрезвычайно актуальное в то время не только благодаря новым территориальным приобретениям на Дальнем Востоке, но и в связи с одновременным распространением в массовом сознании концепта «жёлтой опасности». Исходя из тематики поддержанного грантом РНФ исследования, мы в данной статье остановимся на анализе нескольких железнодорожных травелогов, которые представляются прошедшими проверку читательским интересом и рынком – (пере)изданных в книжном варианте (здесь и далее курсив наш, за исключением особо оговорённых случаев – И. Е.) во время и/или после войны и пригодных для определения потенциала перспективного комплексного изучения полного массива однотипных источников. С другой стороны, на их выбор повлияло разнообразие социальных и профессиональных позиций авторов путевых заметок, сказавшееся на освещении ими рассматриваемой здесь темы и позволяющее предварительно оценить возможный диапазон авторских мнений и подходов.

Из Европы – в Азию

Начать рассмотрение отмеченной проблематики логично с констатаций авторами железнодорожных травелогов самого факта этнокультурной и конфессиональной неоднородности пространственной среды империи в её природно–ландшафтных и демографических параметрах.

Западный путешественник по российским магистралям начала столетия, как подчёркивает, например, С. С. Жданов цитатой из травелога М. Ф. Прайса, склонен был порой объяснять «апатичный фатализм» русских «однообразием страны с её бескрайними равнинами и меланхоличными рощицами низкорослых берёз» (2026, с. 300). Русские авторы путевых заметок с железной дороги, напротив, нередко концентрируют внимание на разнообразии отечественных ландшафтов – как природных, так и селитебных, отсылая читателя к иному уровню символизации. Это не означает непризнания ими негативного эмоционального воздействия встречающегося пейзажного однообразия, иногда констатируемого почти теми же словами:

Степи и степи, чахлые берёзы да местами горящий навоз – вот и весь ландшафт нашего пути; несколько станций проедешь, а никакого жилья. От скуки стал больше читать (Сребрянский, 1912, с. 16–17).

Однако подобные оценки нередко уравновешиваются противоположными авторскими переживаниями неодинакового генезиса: от простой констатации неожиданного образа, скрашивающего монотонность пути, до ностальгических параллелей с «малой родиной», восхищения «богатством природы», чувств, вызванных соприкосновением с географическими объектами культурной и исторической значимости. «Сегодня так прошёл день, что и писать нечего. Всё повторилось, что и прежде», – отметил в путевом дневнике 16 июня 1904 г., на шестые сутки после отправления, священник 51‑го драгунского Черниговского полка Митрофан Васильевич Сребрянский (вернулся в г. Орёл 2 июня 1906 г.). Между тем днём ранее его записи отразили ликование, охватившее военных пассажиров при переезде через «красавицу Волгу» и вдохновившее их на исполнение народных песен (ср. главу «Через “Матушку Волгу”», также с описанием песнопений, у П. А. Яковлева (1911, с. 40–49)), а днём позже, при въезде в Уфу, зафиксировали «чудный вид на город, расположенный на крутой горе» – «что пришлось увидать, то даже трудно описать» (1912, с. 10–11).

Пожалуй, наиболее проникновенные имперские чувства вызывало у ряда вояжёров созерцание указательного столба на межконтинентальной границе, пересекаемой ими после станции Уржумка. В комментарии проследовавшего там в мае 1904 г. сотрудника «Биржевых ведомостей» Н. А. Демчинского, корреспонденции которого печатались в бесплатном газетном приложении «Дневник войны», география явственнее всего переходит в актуальную геополитику:

Какая короткая надпись на пограничном столбе и как много говорит она сердцу! <…> Мы в Азии, – вот факт сегодняшнего дня, в Азии – со всеми нашими помыслами, со всем нашим достоянием, и уж, конечно, не время теперь рассуждать, зачем и почему. Задача теперь в том, чтобы внести в эту самую Азию как можно более европейского строя, памятуя непрестанно, что только он один может победить и азиата, и Азию! Да здравствует Европа в Азии! Вот единственный наш лозунг, с которым мы можем пройти победоносно от Байкала до Мозампо, а пожалуй – и от Ташкента до Индийского океана (Демчинский, 1904, с. 17).

Не меньшее воодушевление, хотя и лишённое явного политического подтекста, посещает в той же ситуации М. В. Сребрянского, сообщающего о своём молебне: «Стоя на площадке и ступеньках вагона, я сначала благословил Европу, а затем, обернувшись, благословил Азию. Эта минута будет памятна всю жизнь» (1912, с. 13). Для отца Митрофана свойственна эстетизация признанных макрогеографических символов, будь то Волга, Байкал или начинающаяся за вагонными окнами Сибирь. В подобных случаях его записки фиксируют единение с попутчиками-солдатами, любование охватившей их русской песенной стихией, которая ассоциируется автором не только с раскинувшимися далями, но и с триадой «православие, самодержавие, народность»:

И понеслась в Сибири над водами быстрой Оби удалая песня черниговцев. Со времён Ермака, вероятно, Сибирь и Обь не видали в своих недрах такого молодецкого войска. <...> Именно только русские воины так поют. В их песне ясно чувствуется бесхитростность, простодушие, вера и сила, сила могучая … идущая всё вперёд и вперёд, пока не достигнет своей цели; а достигла, и враг прощён: с ним Русь целуется (2012, с. 19).

Между тем ранее неудовольствие М. В. Сребрянского вызывает многочисленность появившихся начиная с Бугуруслана татарских деревень с мечетями, полумесяцы которых производят «странное с непривычки впечатление … в России» (1912, с. 10–11). При этом автор отмечает: «Ну до чего страшны татары здесь в своей обычной обстановке, до чего грязны и безобразны; башкирцы тоже. Я раньше думал, что только наши мужики отличаются нечистоплотностью; однако инородцы такие же. Постройки их точь-в-точь русские, мечети деревянные, небогатые» (1912, с. 11).

Отметим, однако, что сюжеты взаимодействия с инородцами и иноверцами при проезде через собственно российскую территорию в рассмотренных травелогах носят чаще всего окказиональный характер. Так, выехавший со станции Чудово Новгородской губернии 11 июня 1904 г. нижний чин 85‑го пехотного полка, писарь Павел Андреевич Яковлев в мемуарах, выросших из его желания «увидеть что-либо, запомнить и затем занести в свой дневник» (1911, с. 50) и изданных дважды в 1910 и 1911 гг., ограничивается ярким упоминанием о маленьком неутомимом плясуне из стайки коверкающих русские слова нищих местных детей в главе «Уфимский татарчонок и Урал». Образ развеселившего солдат настырного «татарчонка» корреспондирует с другим – случайного 12-летнего попутчика военнослужащих из главы «Сибиряк Шурка», примечательного своим рассуждением: «А что же мне вас бояться? Вы, ведь, наши, русские, а не японские солдаты… <…> Все мы русские – свои, только что не родные, а родных мне где ж теперь взять – они в Омске…» (1911, с. 56). Проезжая вместе с военными мост через Иртыш, грамотный мальчик, сославшись на местный памятник, поведал спутникам, что именно здесь прыгнул в речные воды Ермак, не желая сдаваться «татарам», которых «было много-премного» (1911, с. 57). Вольно или невольно, Яковлев отражает этим сочетанием двух детских образов парадигмальную имперскую схему подчинения и нивелирования при сохранении внешних различий. Любопытно также, что в главе «По Сибири» автор называет местных русских поселенцев туземцами – без кавычек и следов иронии, при том что на той же станции, где он размышлял на эту тему, встречает «смуглого, увешенного ремнями» и едящего прямо с ножа «киргиза» (т. е. казаха), предложившего и ему то же угощение в ответ на пристальное разглядывание (1911, с. 60–61). Одновременно П. А. Яковлев признаётся, что раньше представлял себе Сибирь иначе, «в каком-то сказочно-ужасном виде», а не как «очень обыкновенную, разнообразную зелёную страну, малонаселённую и только» (1911, с. 62–63).

Определённую противоположность мемуарам как П. А. Яковлева, так и М. В. Сребрянского составляют путевые заметки известного медика, впоследствии статского советника Василия Павловича Кравкова, командированного с воинским эшелоном на Дальний Восток в качестве дивизионного врача 35-й дивизии из Рязани 27 мая 1904 г. и 2 июля, вскоре после остановки в Ляояне, прибывшего в Хайчен. Его походный дневник 1904 – 1905 гг. впервые был издан лишь в 2016 г. – качественно, но с существенными редакторскими лакунами по сравнению с оригиналом, что потребовало работы с ним в Отделе рукописей РГБ (Ф. 140. Кравков, Василий Павлович (1859–1919). Картон 1. Дневник за период Русско-японской войны 1904–1905 гг. Ч. I. Со дня выступления до 1 января 1905 г.).

Эти обширные записи принадлежат хорошо владеющему пером, яркому представителю научной интеллигенции, с живым интересом к общественным делам и художественной литературе, наиболее предприимчивым в деле познавательных посещений пристанционных городов и посёлков. В сравнении с Яковлевым Кравков уделяет гораздо большее внимание своеобразию природной среды и климатических условий, уклада городской и сельской жизни, активнее обращается и к интересующей нас теме. Уже в районе Сызрани автор отмечает: «Чаще стали попадаться татарские деревушки», а спустя два дня пишет: «Катим по чудной Башкирии – русской Швейцарии; деревушки по преимуществу татарские; попадаются часто – с минаретами», не преминув при этом упомянуть милые сердцу рязанца березки на склоне (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 3. Л. 10). 30 мая он сообщает: «По пути всё больше и больше попадается мордвы в оригинальных костюмах, шейных и головных уборах, с своеобразным трудно понимаемым складом речи» (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 3. Л. 5). Этот лёгкий уклон в экзотизм, тем не менее, не сопровождается у Кравкова выраженными оценочными характеристиками. Иные коннотации начинают звучать у него в связи с повседневностью воинских эшелонов и чисто профессиональной надобностью, окрашенные, тем не менее, в оттенок расхожего ориентализма:

Неподалеку забивуакирован 2-ой дагестанский казачий полк; люди – что разбойники: внешний вид их ужасен, – лихие наездники и настроены весьма приподнято, с нетерпением рвутся “порэйзатца” (порезаться) с японцами; в дороге, поссорившись, уже успели напырять друг друга кинжалами; пришлось делать перевязки; сегодня воровски зарезали чуть ли не у воинского начальника корову, а начальнику станции за запоздание в отправлении их поезда грозят распороть живот; вот их командир хан Нахичеванский; большинство офицеров – из гвардии; между нижними чинами – один доброволец-старец 83 лет со внуками; одному из последних всего 15 лет. Всё время раздававшаяся дикая музыка дагестанцев (барабан и неистово гнусящая волынка) навевала на меня смертельно щемящую тоску, от которой я не находил себе места (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 3. Л. 13–13 об.).

В дальнейшем перевязка по тому же поводу повторилась на другой поездной стоянке, и автору даже понравилось «джентльменское» внимание приветствовавших его офицеров-дагестанцев (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 4. Л. 4).

Миновав Челябинск, В. П. Кравков констатирует: «Едем по местности, напоминающей нашу Россию, и тип людей всё российский» (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 4. Л. 2). Между тем в Омске автор обнаруживает 50 датских контор, экспортирующих масло, и значительную немецкую колонию, а причиной процветания в сравнении с Омском уездного города Канска, поразившего его «своей корректностью и чистотой», оказывается 60%-ная доля евреев среди его населения. Общаясь на станциях с сибиряками – выходцами из Европейской России, Кравков толерантно отмечает: «Коренные здесь местные жители – тунгузы и карагачи, которые мирно себе кочуют на своих оленях в юртах; осенью они “пособолюют” и обеспечивают себя на весь год; подати “ясак” платят натурой “пушниной”» (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 4. Л. 17). «Сибирь – наша русская Америка», – подытоживает автор, предрекая ей блестящее будущее, но тут же добавляет: «Недаром пожившие в Сибири говорят, что Сибирь-то в понимаемом нами россиянами заезженном смысле – у нас в России, а не здесь…» (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 4. Л. 16).

Видимо, не случайно по мере продвижения на восток и в настроении священника М. В. Сребрянского начинает преобладать более нейтральный, бытописательно-ориентализирующий подход, не сопровождаемый, кстати, миссионерскими интенциями – например, по отношению к казахам (в тогдашней терминологии – киргизам):

В окно смотреть не стоит: однообразная тянется степь с жиденькими кой-где деревцами и солончаковыми озёрами. Только и разнообразия, что встречающиеся в степи огромные табуны киргизских коней, стада скота и около них гарцующие на своих карликах-конях киргизы с длиннейшими кнутами. При 33° жары киргизы щеголяют в ватных халатах, крепко затянуты поясами, и на головах меховые шапки; лица вымазаны салом и загорели, как уголь (1912, с. 15).

Знакомство с живописно расположенным на берегу Ишима Петропавловском означило для автора соприкосновение с «землёй войска Сибирского, казаков», и одновременно с непривычной по сравнению с Европейской Россией климатической («жара страшная; духота невообразимая») и религиозно-культурной обстановкой: «В городе поражает обилие мечетей; их пять, все каменные. Оригинальны мусульманские кладбища: на каждой могиле поставлен маленький домик в роде собачьей конурки и покрыт железом» (1912, с. 15–16).

Забайкалье и «бурятский вопрос»

«Бурятский вопрос» поставил перед Н. Г. Гариным-Михайловским его постоянный попутчик, часто настроенный иронично и обозначенный автором «Дневника во время войны» как Сергей Иванович, когда оба они проезжали через Забайкалье, где «никаких следов человека, … мелькнет широкое монгольское лицо бурята с косой», который «бесконечно уныло смотрит на наш проносящийся мимо него поезд»:

– Наш брат, – говорит Сергей Иванович. – Вы способны, вы чувствуете в себе силы на чувства брата к этому брату? Нет, так, по совести? Но вы, конечно, уже думаете... А впрочем, нет: вы, конечно, ничего не думаете... т. е. нет, уж позвольте мне лучше замолчать (1916, с. 31).

За этой недосказанностью прочитывается отзвук «жёлтой опасности», связанный как с недавно пережитым обществом впечатлением от «боксёрского восстания», так и с малой осведомлённостью о коренном населении края, причисляемом порой публицистами к «историческим осколкам монгольской орды», да и в популярном этнографическом описании с первых же слов характеризовавшимся как «народ монгольского племени» (Потанина, 1905, с. 3).

Характерен случай, произошедший с В. П. Кравковым при пересадке на Транссиб, когда он, по собственному признанию, испытал приступ шпиономании, подняв тревогу из-за двух субъектов, подозрительно напоминавших японских агентов, пока ему не «объяснили, что буряты очень похожи на японцев и их легко непривычному глазу смешать друг с другом» (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 4. Л. 2). Доехав до Приамурья, автор сам смог убедиться в визуальной схожести представителей монголоидных народов: «Вот стали попадаться и “сыны неба” китайцы, исключительно рабочие, и похожие на них буряты с тонкими и короткими косичками. Половина бурят – буддийские монахи» (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 4. Л. 29). Свою коррективу в последнее утверждение внёс вскоре описанный автором казус на станции Хилок:

Увидал оригинальную фигуру ламаиста из бурят, по-нашему – семинариста, – кандидата на ламу; он без косички, с чётками в руках, в капюшоне и пелерине, как у католических ксендзов, на голове – колпак с кисточками. Добродушно разговаривает на ломаном русском языке, приправляя свою коверканную речь – к моему великому изумлению – чистейшим по стилю российским сквернословием, – очевидно не понимая всей глубины его значения… В усвоении лексикона пакостных слов русификация иноплеменников у нас поставлена, как мне уже не раз приходилось убеждаться и ранее, на высокой степени совершенства, но никак я не мог ожидать этого цинизма от аспиранта на служение – престолу Божию! Ламаист усердно просил нас довезти его до следующей станции и мы охотно взяли его в свой вагон; начальник же станции, которого он, очевидно, очень долго просил о том же, ничего другого не заблагорассудил сделать, как только показать ему свой мощный кулак, сопроводивши свой жест отборной руганью с поминовением предков по женской восходящей до 10-го колена линии… Бедная Русь, – грубая, некультурная, тёмная! (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 4. Л. 29–30).

Позже, «направляясь на юго-восток к воротам Маньчжурии», уже после Даурского хребта, Кравков спокойно отмечает ситуацию поликультурности: «Попадаются поселки с церквами однообразной стереотипной архитектуры, построенными при проведении железной дороги Церковно-строительным комитетом; при них существуют и школы. Иногда встречаются вкруг лежащие большие камни, это – места для моления бурят» (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 4. Л. 33).

Географическая близость Забайкалья к Китаю, демонстрировавшая определённое ландшафтное единообразие пограничной полосы, лишь усиливала соответствующее впечатление. П. А. Яковлев, доехав до «однообразных, диких Забайкальских степей», впервые одновременно упоминает бурят, в качестве добытчиков шкурок тарбаганов, и китайцев, работающих ремонтниками путей, а также на строительстве нового вокзала пограничной станции Маньчжурия (1911, с. 74–75), на отъезд с которой спутники Яковлева сетуют: «Да, распрощались с последним уголком родной земли и теперь едем по чужой необозримой пустыне» (1911, с. 76). Здесь же автор приводит первый пример общения с китайцем, владеющим своеобразным ломано-полурусским волапюком.

На фоне этого сравнительно нейтрального упоминания территориальной близости бурят и китайцев встречаются и гораздо более резкие характеристики, среди которых выделяется рассказ В. В. Вересаева из его записок «На войне» о встрече с бурятами во время затянувшейся поездной стоянки перед самой китайской границей. Сторговавшие в близлежащем бурятском кочевье овцу военнослужащие вынуждены были наблюдать её забой варварским способом «по-бурятски», что вызвало острую реакцию автора воспоминаний, напуганного до этого, как и его товарищи, публикациями и рассказами о зверствах хунхузов:

Чуждые, плоские лица были глубоко бесстрастны и равнодушны, женщины смотрели и сосали чубуки, сплевывая наземь. И у меня мелькнула мысль: вот совсем так хунхузы будут вспарывать животы и нам, равнодушно попыхивая трубочками, даже не замечая наших страданий. Я, улыбаясь, сказал это товарищам. Все нервно повели плечами, у всех как будто тоже уж мелькнула эта мысль. Всего ужаснее казалось именно это глубокое безразличие. В свирепом сладострастии башибузука, упивающемся муками, всё-таки есть что-то человеческое и понятное. Но эти маленькие, полусонные глаза, равнодушно смотрящие из косых расщелин на твои безмерные муки, – смотрящие и не видящие… Брр!.. (Вересаев, 1913, с. 108–109).

Эта сохранённая и в массовых изданиях советского времени (См., напр.: Вересаев, 1986, с. 307–308) сцена наглядно демонстрирует взаимодействие военной обстановки со сложившимися ранее стереотипами русского ориентализма, многообразно проявлявшееся во время кампании 1904 – 1905 гг. (Ср.: Ермаченко, 2006).

Между тем диапазон образов бурят в травелогах, как уже отмечалось, достаточно широк. Тот же священник М. В. Сребрянский дает относительно подробное описание их быта, причем сугубо этнографическое, без критических либо тревожных коннотаций:

Едем по участку Култук – Танхой. Население пошло почти сплошь бурятское. Снаружи истые монголы; только головы их шире и скуластее китайских; многие носят косы; грамота у бурят монгольская (1912, с. 33).

Автор сообщает о разведении бурятами яков и о продуктах этого экзотического скотоводства, об организации у них охотничьего промысла, о «разных религиозных церемониях», заведомо языческих, не определяя их таким образом и сожалея: «Подробностей этих праздников не могу касаться: не успел хорошо расспросить» (1912, с. 33). Характерно, что все занятия бурят он фактически воспринимает как естественные, соответствующие природному окружению, отмечая: «Буряты и русские, населяющие добрую половину Забайкалья, земледелием почти не занимаются, отдаваясь всецело скотоводству…» (1912, с. 31). Более того, отец Митрофан ощущает прямое единение с бурятами в своём восприятии Байкала как доброго «живого одухотворённого существа», буквально повторяя фразу «скуластого бурята с трубкой во рту»:

Ночью встал с целью ещё раз полюбоваться Байкалом. Завтра его уже не увижу, не услышу шума его волн, а он сегодня сердитый. <...> Как на пылающий костёр, так и на бушующий Байкал я могу смотреть целыми часами; что-то приятное и вместе с тем щемящее чувствуешь в груди (1912, с. 34, ср. с. 32; курсив здесь автора травелога, подчёркивание наше – И. Е.).

Весьма сочувственно и следующее его утверждение, также не разделяющее бурят и русских:

Озолотиться можно бы в этих местах населению; но водка и в Сибири делает своё дело. Как только охотники, особенно из бурят, выезжают на соболя и чернобурую лису, купцы с запасами водки едут в тайгу вслед за ними и, спаивая охотников водкой, за ничтожную цену покупают дорогую пушнину (1912, с. 31).

Противоположным по тону, но лишь отчасти по содержанию выглядит единственный касающийся темы сюжет из травелога полкового командира М. В. Грулёва – о его посещении ещё в 1891 г. «заброшенной в непроходимой тайге» станции Мысовой, где обнаружился мертвецки пьяный бурят, «по‑видимому, ямщик», неотличимый по своему состоянию от прочего, русского персонала (1908, с. 142). Это живописное ироничное воспоминание, настигшее Грулёва в районе Читы, понадобилось ему, чтобы проиллюстрировать разительные изменения, произошедшие за десятилетие в освоенной-таки части Забайкалья и имеющие непосредственное отношение к двойственной оценке автором результатов имперского строительства:

Всё это невольно вспоминается теперь, когда на том же месте видишь оживлённый городок с массой хороших построек, с хорошенькой церковью, лавками и т.д. Эти прелестные метаморфозы, радующие глаз местных жителей, могли бы служить великим утешением для русского человека и наполнить его сердце гордостью при виде этих новых уголков культуры, созданных нами среди мрачной тайги, – если бы только всё это было вызвано потребностями и средствами подлинной местной жизни. К сожалению, всё это наносное… <...> Иностранцы часто высказывают нам комплименты, в виду наших колонизаторских талантов, выражая восторг при виде культурного роста нашего Дальнего Востока, не подозревая, конечно, что всё это вытягивается лямкой на широкой спине коренного русского населения Европейской России. Мне приходилось знакомиться с благоустроенными английскими колониями на тихоокеанском побережье и в Индии: нигде от метрополии ни одного пенса не отпускается на местные нужды, несмотря на огромные косвенные выгоды, приносимые колониями. A y нас восторгаются обманчивой метаморфозой далёкой окраины за последние 10 лет, забывая, что это достигается исключительно благодаря притоку «российских» – как говорят в Сибири – миллионов (1908, с. 144–146).

Впрочем, рассказ о пьяном буряте, перекликающийся с приведённым выше замечанием отца Митрофана Сребрянского, также косвенно противополагается последующей характеристике Грулёвым китайцев, приуроченной уже к описанию Харбина: «…Известнейшие в мире трезвенники; одурманиваются, пожалуй, опиумом, но из рук китайских, a не русских» (с. 151).

После завершения железнодорожной части пути, собственно на театре войны, у авторов травелогов могли возникнуть совершенно новые мотивы. Так, Н. Г. Гарин-Михайловский встретится с бурятским князем, офицером русской армии, переодевшимся ламой, совершившим выдающийся разведывательный рейд в японский тыл и не разоблачённым, поскольку «был действительно ламаист, прекрасно говорил по-китайски и по-монгольски» (1916, с. 55). Он же запишет слова А. И. Гучкова о бурятах-казаках, которые в своём командире генерале Мищенко «души … не чают», «как преданные животные, смотрят в глаза и лезут за ним куда угодно» (1916, с. 75).

Зона КВЖД: граница и заграница

Стремительно менявшаяся на рубеже веков ситуация на дальневосточном фронтире открыла «китайский мир» массе приезжих из европейской части империи, не имевших опыта контактов с ним. Это касалось и большинства авторов травелогов. Среди рассматриваемых здесь исключение составляли М. В. Грулёв, ранее командировавшийся на зарубежный Дальний Восток по линии военного ведомства, и Н. Г. Гарин-Михайловский, инженер-путеец с богатым экспедиционным опытом, включавшим поездки 1898 г. по Корее, Маньчжурии и Ляодунскому полуострову. Но и для них ситуация войны с Японией многое меняла, при том что Китай даже для бывалых людей во многом оставался загадкой. Характерно следующее приведённое в путевом дневнике Гарина-Михайловского воспоминание – «картинка недавнего прошлого»:

Вот я в Москве, в китайском магазине. Три китайца. Молодые, с длинными косами, нежный резец контуров. Что-то болезненное в этих вздутых складках над раскрашенными глазами, в прозрачной желтоватой коже. Красивая рука, смущение и красота движений.

Я спрашиваю:

– Китайцы будут воевать с нами?

Китайцы молча переглядываются между собою.

– Нехорошо воевать, – говорит один... (1916, с. 4).

Между тем желанная «европеизация» Маньчжурии ещё до начала войны принесла плоды, неоднозначно воспринятые иными авторами травелогов. Отмечаемая многими равная «пустынность» и «дикость» как пограничной части российского Забайкалья, так и прилегающей к нему с юга китайской территории («беспредельная даль одиночества, всякое отсутствие жилья», по словам Н. Г. Гарина-Михайловского (1916, с. 31)), оттеняла собой обжитую полосу отчуждения КВЖД выгодно для последней. Олицетворением перехода от забайкальских пустошей к привнесённой «цивилизации» являлась для приезжих пограничная станция Маньчжурия. Согласно дневнику Гарина-Михайловского, автор при известии о прибытии на неё ожидал «чего-то нового»: «...Хочется скорее увидеть, почувствовать, получить первое впечатление». Полученное впечатление включило в себя, помимо крайне тусклого освещения и отсутствия носильщиков, казарменного вида здание станции («с одной стороны … – станция Забайкальской железной дороги, а с противоположной – Маньчжурской») и буфет в деревянном сарае (с массой уставших и голодных женщин и детей – беженцев в Россию, сутками ожидающих отправления), а также труп «русского бурята», застрявший в окне (с объяснением: вероятно, был пьян и от испуга застрелен хозяином, принявшим его за грабителя-монгола) (1916, с. 34–35).

Более оптимистично восприятие Гариным-Михайловским Харбина, промежуточного пункта следования перед конечным – Мукденом. Однако первое, «ошеломляющее», по его словам, впечатление («Три-четыре года тому назад здесь была пустыня. Теперь это – город, американский город, выстроенный по мановению волшебного жезла, и какой город, какие постройки!» (1916, с. 40–41)) дополняется вскоре констатациями казённого однообразия зданий, наличия грязи на улицах не только Старого, но и Нового города (где к тому же вывернуты камни мостовой, ещё больше затрудняя проезд) и малоутешительным разговором с местным русским извозчиком о перспективах, в том числе в отношениях с местным населением:

– Ну что ж, хорошо тут?

– Чего хорошего? Чужая сторона! Только и дожидайся, что как барана прирежут.

<...>

– Ну, а с китайцами как вы живёте?

– Что с китайцами? Победят наши, – мы весёлые; японцы, – китайцы весёлые (1916, с. 41).

На всём протяжении железнодорожного травелога Гарина‑Михайловского из него не исчезают регулярно фиксируемые автором разговоры о китайских агентах японцев и особенно о хунхузах, также сотрудничающих с врагом: чередуются, с одной стороны, признание исходящей от них серьёзной угрозы не только для жителей, но и для властей русских поселений, с другой, сочувствие к невинным жертвам ответных действий войск, нередко возникающим по недоразумению, из-за неверного понимания ситуации. Характерные и для других подобных текстов, эти сетования оставляли мало надежды на эффективное преодоление определённой дистанции отчуждения в повседневном диалоге с китайским населением в тогдашней зоне КВЖД.

Священник М. В. Сребрянский, что характерно, о станции Маньчжурия пишет исключительно функционально – из-за столпотворения на ней и закрытой по случаю отъезда местного священника в Харбин церкви он не смог найти места, чтобы отслужить обедницу: «…Так и остались без молитвы» (1912, с. 36). Увиденные им на станции китайцы и монголы характеризуются как «страшные фигуры», «ужасные и грязные», но, кажется, добродушно относящиеся к русским: «На меня китайцы обратили почему-то особенное внимание: подходят, хватают меня за руку <...>; чтоб сделать мне удовольствие, они крестятся» (1912, с. 37).

Пожалуй, наиболее выразительно описание пересечения фронтира В. П. Кравковым. Само забайкальское преддверие Маньчжурии в районе реки Онон, её, по выражению автора, «ворота», воспринимаемые им как въезд «в область войны, в царство Мрачного Тартара» (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 4. Л. 34), выглядят уже подлинно архаичной имперской окраиной:

…Ровная степь, покрытая тощенькой травкой. Ни клочка леса или рощи. Изредка лишь покажется мелкорослый кустарничек. На степном приволье нет-нет да и мелькнут то <…> кочевья, то пасущиеся табуны лошадей, то группы верблюдов, изумлённо вытягивающих свои длинные шеи при виде пыхтящего нашего паровика и громыхающих за ним вагонов, а то проглянут с холмов монгольские могилы и кумирни в виде каменных сооружений с белыми башенками (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 4. Л. 34).

Следы российского присутствия выделяются на этом фоне островками цивилизации, обеспечиваемыми самим наличием недавно построенной КВЖД. С российской стороны – это упомянутая автором большая станция Оловянная, названная по близлежащему руднику, «с поселком железнодорожных рабочих» (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 4. Л. 34), с китайской – русские станции, украшенные по коньку крыш китайскими изваяниями, что вызывает живое неприятие Кравкова: «Серый цвет зданий с неизбежными на коньках их крыш страшными драконами навевает ужасную грусть и мрачные думы…» (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 5. Л. 11). Здесь, по образному выражению автора, кончается власть орла и начинается власть дракона, а характеристика Кравковым той же пограничной станции КВЖД заслуживает детального цитирования:

У станции – посёлок; этнографический контингент его обитателей чрезвычайно разнохарактерен; здесь – люди со всех концов земного шара – и китайцы, и корейцы, и чехи, и армяне, и англичане, шведы, французы и т.д., словом – смесь всяких племён, наречий и состояний; большею же частью – русские, но народ всё аховый. Видна страшная свобода и распущенность нравов среди населения. Великое множество здесь трактиров, кабаков, носящих громкое название гостиниц, и прочих инфернальных мест с музыкой, арфистками и всяческими при этом аксессуарами. Если бы нужно было художнику изобразить картину Содома и Гоморры, то лучшей бы натуры для выполнения своего замысла он не избрал, как побывавши с этой целью на станции Маньчжурия (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 5. Л. 2).

Тем не менее впоследствии провинциальный русский интеллигент начала ХХ в. находит в себе желание и силы оценить своеобразие местной природы с ее причудливой формы скалами и начать сбор гербария для отправки своим детям в Рязань, признать фешенебельную комфортабельность вагонов КВЖД и выдающееся мастерство работающих на ней итальянцев-взрывников, высказать сочувствие эксплуатируемым (применив именно это слово) властями КВЖД китайским рабочим, найти в их облике большую живость и симпатичность, порадоваться «милым рожицам» китайских детишек и оживленной коммуникации на вновь возникшем, почему-то общепонятном «китайско-солдатском языке», оценить своеобразие китайской кухни и народной культуры и воспринять Харбин как «огромнейший город, наипестрейший калейдоскоп разных племен, наречий и состояний – своего рода космополис» (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 6. Л. 1), а новую его часть – как «будущую столицу, своего рода Москву», в возведении которой китайские работники дают большую фору «моим компатриотам тяп-ляп» (ОР РГБ. Ф. 140. Картон 1. Ед. х. 6. Л. 2).

Выводы

Сопоставление нескольких железнодорожных травелогов, не ограничивающееся приведёнными выше примерами, вынужденно избирательными вследствие объема публикации, позволяет прийти к определённым предварительным выводам. Несмотря на существенную разницу в профессиональном и социальном статусе, идейно-политических предпочтениях, своём положении относительно «журналистского цеха» и, соответственно, степени осознания «горизонта ожиданий читателя», пользуясь терминологией Х.-Р. Яусса, авторы рассматриваемых травелогов демонстрируют сходные черты в своём восприятии проблемы инородцев и иноверцев в условиях надвигающейся «грозы с Востока»². В рассмотренных описаниях пути по европейской и «старой» азиатской части России тема межэтнического взаимодействия не акцентирована, а сами сюжеты местных этнических и конфессиональных особенностей, как правило, факультативны по отношению к имперскому дискурсу, который способен обходиться почти без них. Превалируют констатации единства имперского пространства, одновременно «разнообразного» и «обыкновенного», как в упоминавшейся характеристике Сибири П. А. Яковлевым. Однако в этом сочетании эпитетов заключалась более или менее латентная амбивалентность, касающаяся экономической, социальной, культурной цены «цивилизаторского проекта» и выражавшаяся в нечеткости и вариативности взаимного соотнесения географических и этнографических объектов: Европы и Азии, России и Сибири, русских и «людей российского типа» (В. П. Кравков). «Прощайте, европейцы! Мы становимся уже азиатами!» – эмоционально восклицал М. В. Сребрянский возле столба с указателями «Европа» и «Азия» (1912, с. 12).

По нашему мнению, распространённости подобных мотивов в рассмотренных текстах способствовала сама специфика восприятия пространства в условиях железнодорожной коммуникации, о которой говорилось в начале статьи. Столь же амбивалентными оказывались авторские ожидания от пересечения границы с Китаем, согласно идеологическим доминантам имперского сознания воспринимавшейся в начальный период войны как граница между миром и войной и одновременно между «цивилизацией» и «варварством», в которое цивилизация проникает с помощью такого «инструмента современности», как КВЖД. По верному замечанию исследовательницы уральского травелога XIX в. Е. Г. Власовой, корреспондирующему с положениями Ивэра Нойманна (Neumann, 1999), «ментальность евро-азиатской границы … была односторонней и предполагала изначальную неполноценность внешнего по отношению к ней пространства» (Власова, 2015, с. 95–96). Между тем реальное пересечение этого сконструированного имперской логикой рубежа демонстрировало ещё большую, уже открытую амбивалентность позиции ряда вояжёров при столкновении с массивом местной традиционной повседневности, трудно представимой в качестве объекта быстрой и успешной модернизации, привнесённой из России. Эта реакция оказывалась подготовленной неоднозначными впечатлениями всей предыдущей поездки, тем более что уже в районе Забайкалья фронтир представлялся наблюдателям достаточно размытым, в том числе и в смысле этнокультурных характеристик (на восприятии последних, как уже отмечалось выше, сказывался и сохранявший высокую актуальность концепт «жёлтой опасности»). Эти выводы, пока вполне гипотетические, заслуживают проверки и дополнения посредством комплексного исследования всего объёма и спектра военно-железнодорожных травелогов 1904–1905 гг., которое, как показала проведённая работа, в любом случае обещает быть продуктивным.

Сноски

1См.: Русско–японская война. Фотографии Виктора Буллы и дневник Николая Самокиша. Виртуальные выставки. Российская национальная библиотека. Фотографии. URL: https://expositions.nlr.ru/ve/RA10176/russko-yaponskaya-voyna-fotografii-viktora-bully-i-dnevnik-nikolaya-samokisha

2 Эта популярная в отечественной прессе кануна и начала кампании 1904 г. символическая характеристика ситуации восходила к известному рисунку, а позднее и картине по идее кайзера Вильгельма II, линогравюрный вариант которого был ранее переслан им Николаю II и, как и картина, растиражирован в России в виде почтовых открыток и журнальных иллюстраций (Ср., напр.: Титаренко, 2013, с. 65).