The Interethnic Division of Labor in the Swedish Colony in the Urals, 1876-1900

Введение

В 1876 году в город Дегерфорс в шведском регионе Вермланд приезжает человек по имени Аксель Гассельблат – финляндский швед, русский подданный и уральский инженер. Результатом его визита станет возникновение на Урале колонии шведов, которая просуществует до XX века и оставит наследие, сохранившееся в России по сей день.

Гассельблат был управляющим Тирлянским металлургическим заводом, входившим в промышленной комплекс семьи Пашковых, принадлежавший торговому дому «Вогау и К^о», и расположенным на территории современной Республики Башкортостан (Starodubova, 2015, p. 81–84). Стремясь повысить производительность своего предприятия, он обратил внимание на Швецию как на один из ведущих центров металлургической промышленности того времени. К середине XIX века шведский регион Вермланд приобрел известность благодаря современным технологиям обработки чугуна и железа (Norman, 2015, p. 58–60), и поэтому Гассельблат отправился именно туда с целью исследовать местное металлургическое производство и пригласить на Урал опытных специалистов.

Командировка в Вермленд увенчалась успехом. Гассельблату удалось получить чертежи современных шведских печей и завербовать двух специалистов-металлургов: молодого Йохана Скога и старшего Олофа Фриберга. Они должны были заменить устаревшие ланкаширские печи на более современные печи Лагерхельмско-Нанфельдтского типа, которые требовали меньше ручной работы и более эффективно обрабатывали металл, а также обучить русских рабочих современным металлургическим технологиям (Sarwe, 1927, s. 25).

В 1878 году состоялась вторая командировка в Вермланд. На этот раз Олоф Фриберг привлек к работе на Тирлянском заводе еще 18 шведских металлургов. Трое из них не смогли покинуть Швецию из-за воинской повинности, однако остальные 15 отправились на Урал. За несколькими исключениями это были молодые люди в возрасте от 20 до 25 лет, уже имевшие опыт работы на металлургических предприятиях, но еще не занимавшие ответственных должностей (Olausson, 2015, p. 32). Металлургов сопровождали их жены, а также два шведских лютеранских миссионера – Вильгельм Сарве и Карл Энгваль, присоединившиеся к группе с целью поддерживать духовную жизнь шведской колонии на Урале.

Уральский регион стал одним из ключевых фронтиров в истории Российского государства, в чьем освоении участвовали множество народов. В последней четверти XIX века в их число вошли и шведы. Шведская колония, в период своего расцвета насчитывавшая около ста человек, в той или иной форме просуществовала в регионе до начала XX века. Отдельные потомки шведских переселенцев живут в России и сегодня.

В данной статье рассматриваются взаимоотношения и, в частности, разделение труда между приезжими шведами и местным населением с 1876 года по 1900 год. Местное население в данном случае включало в себе не только русских заводских рабочих, но также немцев и башкир.

Историография

Тема шведского присутствия на Урале остается малоизученной в научной литературе. В историографии шведо-русских отношений существование шведской колонии упоминается лишь вскользь (Чернышева, 2004), а в историографии уральской промышленности ее зачастую вовсе не упоминают (Гудков & Гудкова, 1985; Иванов, 1900). Отдельные статьи в сборниках затрагивают деятельность пастора Вильгельма Сарве, сопровождавшего металлургов, но они сосредотачиваются на его миссионерстве или на более поздней деятельности в рамках Красного Креста в Сибири в годы Гражданской войны (Стародубцев, 2021; Удалова, 2018). Интервью с потомками шведских переселенцев раскрывают отдельные аспекты их быта и интеграции в русское общество, однако дают лишь фрагментарное представление (Новичкова, 2012).

Наиболее подробно данная тема рассматривалась в коллективной монографии “Iron Links: Essays about Swedish Migrants to the Urals from the Beginning of the 1700s to the Late 1800s” [Железные цепи: Очерки о шведских мигрантах на Урале с начала XVIII до конца XIX века] (Abramzon, 2015). В ней авторы анализируют социальное происхождение шведских специалистов (Olausson, 2015, p. 30–49), сопоставляют шведскую эмиграцию в Россию и Америку (Norman, 2015, p. 52–73), а также сравнивают особенности металлургического производства в Швеции и России в конце XIX века (Frolova, 2015, p. 91‑106). Вместе с тем ряд важных аспектов, таких как межэтническое разделение труда между шведскими специалистами и местными рабочими, до сих пор не получил освещения в историографии. Кроме того, ключевые источники остаются не введенными в научный оборот. Необходимостью восполнить эти лакуны определяется актуальность данной работы.

Настоящая работа опирается как на опубликованные, так и на архивные источники: в частности, на шведоязычные мемуары “Bland Rysslands folk” [«Среди народа России»] (1927 г.) пастора Вильгельма Сарве, жившего на Урале в 1882 – 1895 годах, а также на его личный архив в Государственном архиве Швеции в Стокгольме (Riksarkivet). Фонд SE/RA/730284/6/103/1/37 под названием «Фотографии и разное из шведской колонии на Урале» содержит записки Сарве, позже использованные им при составлении мемуаров, письма другим членам Шведского миссионерского общества, импровизированные брачные контракты для шведских колонистов и вырезки из шведских газет, в которых переселенцы описывали условия жизни и труда на Урале.

Опираясь на эти источники, статья прослеживает особенности взаимоотношений между шведскими колонистами и местным населением Урала, уделяя особое внимание межэтническому разделению труда. История шведской колонии проливает новый свет на социальные и трудовые отношения между различными этническими группами в поздней Российской империи.

Шведы и Россия: первые впечатления

Россия произвела сильное впечатление на прибывших на Урал шведских специалистов. В своих воспоминаниях и письмах они повсеместно подчеркивали различия между российской действительностью и привычной им жизнью в Швеции. Например, Вильгельм Сарве охарактеризовал русских как «чаепьющий, шубоносящий» народ и неоднократно обращал внимание на необычайно высокое, с его точки зрения, потребление чая (Sarwe, 1927, s. 19, 66).

Культурные различия проявлялись и в религиозной сфере. В письме, опубликованном в журнале Шведского миссионерского общества, Карл Энгваль с возмущением писал о случаях, когда книготорговцев в «так называемой христианской стране» могли штрафовать за распространение протестантского Евангелия (SE/RA/730284/6/103/1/37, Engvall). Не менее резким оказалось и первое впечатление шведов от Тирлянского завода: по воспоминаниям переселенцев, на всем предприятии было негде приобрести ни столовые приборы, ни «что-либо еще, относящееся к удобствам более цивилизованных стран» (SE/RA/730284/6/103/1/37, Tenggren, Del II).

Особенно показателен в этом отношении эпизод, позднее описанный миссионером Вильгельмом Тенггреном, прибывшим на Урал весной 1889 года. В рассказе, опубликованном в газете Hudiksvalls Nyheter, он вспоминал, как группа шведских металлургов остановилась в оренбургской гостинице по пути на Урал. Обнаружив в диване клопов, они в панике начали выбрасывать мебель из окон. Владелец гостиницы счел поведение шведов недопустимым, выгнал гостей на улицу и вызвал полицию. Ситуацию удалось спасти лишь благодаря железнодорожному инспектору шведского происхождения, который объяснил властям, что прибывшие иностранцы «приехали повысить уральское производство» и просто «привыкли к порядку и чистоте». Конфликт замяли, а шведам для ночевки выделили палатки (SE/RA/730284/6/103/1/37, Tenggren, Del I). Этот эпизод наглядно демонстрирует различие бытовых норм и ожиданий, которое нередко становилось источником взаимного непонимания между шведами и русским местным населением.

Различия проявлялись не только в бытовой жизни, но и в культуре труда. По воспоминаниям Сарве, русские рабочие «привыкли работать более неторопливо» (“ryssarna voro vana att taga allt mera makligt”) (Sarwe, 1927, s. 26). Например, они могли позволить себе короткий отдых между рабочими задачами. Некоторые шведские мастера воспринимали подобную привычку как проявление лени и пытались бороться с ней порой жестокими методами:

«У русских был обычай – прилечь ненадолго, положив под голову пучок сена или соломы. Молодой швед Ског не всегда мог устоять перед соблазном и, к великому ужасу русских, поджигал этот пучок соломы» (Sarwe, 1927, s. 26).

Подобное поведение вызывало резкое недовольство русских. Они даже обсуждали, как бы отомстить Скогу, но их останавливала его необычная физическая сила и авторитет на производстве. Хотя открытого конфликта так и не произошло, отношения между Скогом и его русскими коллегами оставались напряженными, и вскоре он покинул Урал, вернулся в Швецию, а затем эмигрировал в Соединенные Штаты Америки. В отличие от него, старший металлург Олоф Фриберг выстроил более доброжелательные отношения с русскими рабочими и, по свидетельству Сарве, сумел завоевать их доверие (Sarwe, 1927, s. 26).

Рисунок 1. «Ског не всегда мог удержаться от желания поджечь пучок соломы». Иллюстрация к статье (Riksarkivet, SE/RA/730284/6/103/1/37, En svensk koloni i Ural…)

Figure 1. “Skog could not always resist the urge to light the straw bundle on fire”. Illustration to the article (Riksarkivet, SE/RA/730284/6/103/1/37, A Swedish Colony in the Urals…)

Более тесное общение шведов с русскими коллегами имело последствие, которое вызывало недовольство пастора Сарве, убежденного трезвенника: шведы начали ходить в местные кабаки и выпивать вместе с ними.

«Шведы быстро нашли общий язык со своими русскими соседями. Печально, что пьянство было среди русских довольно распространено. Многие из молодых шведов все больше втягивались в этот образ жизни. При заводе имелось несколько кабаков. В первые годы время от времени случались и драки между пьяными русскими и шведами […] В таких случаях крайне недовольному инженеру Гассельблату приходились восстанавливать порядок» (Sarwe, 1927, s. 31–32).

По мнению Сарве, культура алкоголя на заводе осложняла как рабочие отношения, так и повседневную жизнь колонии. Вместе с тем он подчеркивал, что в трезвом состоянии отношения между русскими и шведами были дружественными и гармоничными (Sarwe, 1927, s. 32).

Шведский пастор обращал внимание и на другие практики уральских заводов, которые, по его словам, «полностью отличались» от принятых в Швеции трудовых норм. Например, по окончании смены рабочих обязательно обыскивали перед выходом с территории предприятия. Сарве объясняет эти практику наследием социальных отношений со времен крепостного права¹:

«Еще со времен крепостного права в народе как будто укоренилось в самой крови представление, что нет ничего дурного в том, чтобы украсть у «барина» (владельца завода или предприятия). Даже те русские, которые выбились на ответственные должности, нередко стремились «нажиться» как за счет рабочих, так и за счет предприятия. Такое отношение было настоящей язвой у русских и многое объясняет из того, что происходило и продолжает происходить там» (Sarwe, 1927, s. 32).

При этом сами шведские специалисты освобождались от «такого унизительного обращения», поскольку пользовались репутацией честных работников. Пастор также подчеркивал, что шведы избегали участия во взяточничестве – как в роли дающих, так и в роли принимающих взятки, – и это, по его мнению, вызывало уважение со стороны русских коллег (Sarwe, 1927, s. 34). Своим примером шведские переселенцы передавали коллегам не только технические компетенции, но и европейские представления о трудовой этике.

Шведы и русские: наставники и ученики

На уральских заводах шведские специалисты выступали прежде всего в роли наставников. После прибытия на Урал им предстояло не только установить новые печи, но и доказать собственную квалификацию в глазах местных рабочих и администрации. Поэтому на первом этапе у новых доменных печей работали исключительно шведы. У каждой печи работали две команды по три человека, то есть всего шесть шведских металлургов. Русские в это время преимущественно наблюдали за процессом и учились на их примере.

Постепенно русских рабочих начали включать в производственный процесс – сначала в качестве учеников, а затем как полноправных участников рабочих бригад. Сарве описывал этот процесс следующим образом:

«Впоследствии в каждую команду стали назначать двух шведов и одного русского. Производительность при этом выходила примерно такой же, как и при работе одних только шведов. Наконец, в каждую команду стали ставить одного шведа и двух русских, но тогда производительность снизилась» (Sarwe, 1927, s. 34).

Тем не менее со временем на предприятиях сформировалась группа квалифицированных русских мастеров, которые научились у вермлансдких иммигрантов «ковать качественное железо» (SE/RA/730284/6/103/1/37, En svensk koloni i Ural). По мере передачи своих навыков местным рабочим шведы переходили к более сложным техническим задачам и занимали руководящие должности в заводской администрации.

Этот процесс заметен на примере карьерного роста отдельных представителей шведской колонии. В начале 1880-х годов Аксель Гассельблат, который первоначально пригласил шведских металлургов на Урал, был назначен управляющим всеми Пашковскими заводами и переехал из Тирлянского в Белорецк. Его место занял другой швед – Филип Удденберг, сын священника с острова Эланда (Sarwe, 1927, s. 44). В 1883 году Гассельблат перевел в Белорецк нескольких наиболее опытных шведских специалистов из Тирлянского завода. Август Ларссон и Андерс Квист стали руководить процессом выплавки чугуна (förman vid smältsmidet), Эрик Хёгберг отвечал за пудлингование – процесс переработки чугуна в ковкое железо (förman för pudelungnarna), а Август Адамссон получил должность главного инспектора качества железа (järnsynare) (Sarwe, 1927, s. 45).

Одновременно руководство заводов продолжало курс на дальнейшую техническую модернизацию предприятий. В 1884 году произошла третья командировка в Вермланд, на которую Гассельблат отправил Августа Ларссона с целью привлечения специалистов более узкого профиля. В результате на Урал удалось привлечь инженера доменных печей Вильгельма Мунцинга и мастера прокатного производства А. Г. Сарве – старшего брата паспорта Вильгельма Сарве.

Новые специалисты сыграли важную роль в дальнейшей модернизации южноуральских заводов. После того как в 1882 году торговый дом «Вогау и Ко», владевший Тирлянским и Белорецким заводами, купил Кагинский и Узянский металлургические заводы, Гассельблат приступил к масштабной перестройке производств (Гассельблат, 2014, с. 79). В 1886–1887 годах Вильгельм Мунцинг организовал на Кагинском железоделательном заводе отдельное гвоздильное и проволочное производство. В 1890-е годы он занимался строительством доменных печей на других южноуральских предприятиях и работал инспектором печей на всех Пашковских заводах (Sarwe, 1927, s. 45). С 1891 по 1898 год Гассельблат был управляющим новопостроенным Зигазинским чугуноплавильным заводом, на котором впервые на Южном Урале в металлургическом производстве использовали силу пара (Гассельблат, 1896; 2014, с. 80).

Таким образом, характер разделения труда между шведскими специалистами и русскими рабочими постепенно менялся. В первые годы пребывания на Урале шведы занимались обучением местных металлургов базовым навыкам работы у новых доменных печей и технологиям обработки чугуна и железа. По мере того, как русские осваивали эти методы, шведские специалисты переходили на более высокие административные и технические позиции. Одновременно руководство предприятий стремилось привлекать новых инженеров и мастеров узкой специализации, например, в области прокатного, проволочного и других видов производства.

С самого начала пребывание шведских специалистов рассматривалось как временное: предполагалось, что они передадут свои знания местным рабочим, помогут модернизировать производство, а затем вернутся на родину. Эта схема временной трудовой миграции высококвалифицированных специалистов способствовала гибкому и динамичному характеру разделения труда между шведами и русскими на уральских заводах.

Шведы и немцы: друзья и соперники

Шведы не были единственной европейской этнической группой на Урале во второй половине XIX века. Еще со времен Екатерины II российское государство активно привлекало немецких переселенцев для освоения малонаселенных территорий и модернизации сельского хозяйства, ремесел и промышленности. В частности, немецкое присутствие имело большое значение для предприятий, на которых работали шведские специалисты. Тирлянский и Белорецкий заводы принадлежали немецкому торговому дому «Вогау и Ко», одному из крупнейших промышленных и торговых предприятий Российской империи (Starodubova, 2015, p. 81–82). Таким образом, немецкие предприниматели были работодателями шведских инженеров и металлургов.

Как правило, владельцы заводов высоко оценивали квалификацию европейских специалистов, включая шведов, и охотно привлекали их к процессу модернизации производства. Вместе с тем отношения между различными европейскими группами не всегда оставались бесконфликтными. Немцы и шведы, как и другие европейцы, конкурировали между собой за влияние, связи и возможности, опирались на диаспоральные профессиональные сети и нередко отдавали предпочтение собственным соотечественникам при трудоустройстве и сотрудничестве (Hillmann & Aven, 2010, p. 5, 35).

По мнению Сарве, именно подобные интриги и противоречия сыграли важную роль в решении Акселя Гассельблата наконец оставить должность управляющего Пашковскими заводами (Sarwe, 1927, s. 48–49). В 1898 году он принял предложение французской компании «Урало-Волжское металлургическое общество» управлять Лемезинским чугуноплавильным заводом в Уфимском уезде (Гассельблат, 2014, с. 80).

Уход Гассельблата спровоцировал постепенный отток шведских специалистов из Белорецкого округа. Спустя несколько лет инженер Вильгельм Мунцинг покинул Белорецкий завод и переехал в Нижний Новгород. Вслед за ним сменил место работы управляющий Тирлянским заводом Филип Удденберг, который устроился на работу в другой компании на Урале. Не только очевидцы, но и историки связывают эти процессы с усиливавшимся притоком немецких инженеров на уральские заводы и ростом напряженности между шведскими и немецкими специалистами (Starodubova, 2015, p. 87).

Однако отношения между шведами и немцами далеко не всегда носили конфликтный характер. Значительная часть шведских мастеров продолжала работать на Тирлянском и Белорецком заводах, а в повседневной жизни между шведами и немцами нередко складывались конструктивные отношения. В письме Шведскому миссионерскому обществу Вильгельм Сарве рассказывал, что в 1880-е годы управляющий Тирлянским заводом Филип Уддерберг устроил на работу нескольких немецких колонистов из Саратовской губернии, которые еще плохо владели русским языком, но хорошо разбирались в металлургии (SE/RA/730284/6/103/1/37, Sarwe, 1891). По словам пастора, отношения между двумя группами были «в общем и целом хорошими» (Sarwe, 1927, s. 51).

Дружественным отношениям между шведами и немцами иногда способствовала религиозная близость. Сарве вспоминал, как он собирал шведов и немцев «вокруг Божьего слова» (SE/RA/730284/6/103/1/37, Sarwe, 1891). Даже немецкие католики, по его словам, охотно посещали проходящие по западному обряду службы (Sarwe, 1927, s. 51).

На рабочем месте, однако, немцы и шведы оказывались и в роли соперников. Шведские и немецкие мастера нередко устраивали дружеские соревнования в силе и мастерстве. Миссионер Вильгельм Тенггрен рассказывал шведской газете об одном из таких случаев:

«В Белорецком был инженер по имени Удденберг, он был очень сильным. Но там был и немец, Нойман, известный своей необычайной силой. Эти двое часто состязались, кто сильнее. Как правило, преимущество было у Ноймана. Однажды они устроили соревнование: кто сможет выше поднять большой железный шар. Удденберг смог лишь сдвинуть его с места, а немец поднял его на пару сантиметров от пола» (SE/RA/730284/6/103/1/37, Tenggren, Del I).

Однако на этом история не закончилась. Как следует из рассказа Тенггрена, металлурги соревновались не только как индивиды, но и как представители своих наций. Таким образом, Удденбургу необязательно было лично победить Ноймана; достаточно было найти любого шведа сильнее его. Чтобы восстановить престиж своей нации, Удденберг обратился за помощью к другому шведскому мастеру, Ларссону:

«Тогда Удденберг побежал к плавильной печи за Ларссоном.

– Неужели немец сильнее?

– Пойдем и покажем, что мы сильнее!

– В чем дело?

– Немец поднял шар выше, чем я.

– Пойдем посмотрим.

Когда они подошли к месту, где лежал шар, немец стоял там, ликуя. Ларссон только и сказал:

– Вот этот?

Схватил шар правой рукой и поднял его. Когда он с грохотом опустился на стол, тот разломился надвое.

– Да тут и говорить не о чем, – сказал он, повернулся и ушел. А Удденберг был на седьмом небе» (SE/RA/730284/6/103/1/37, Tenggren, Del I).

Подобные истории показывают, что отношения между немецкими и шведскими специалистами сочетали взаимное уважение и конкуренцию. Национальная идентичность сохраняла значимость для шведов и немцев даже вдали от родины, и соревнования между национальными группами, как правило, лишь укрепляли коллективную идентичность внутри каждой из европейских общин. При этом конкуренция не обязательно выливалась в открытые конфликты и чаще всего принимала форму дружественного соперничества.

Шведы и башкиры: «ремесленная миссия»

Соглашаясь на переезд на Урал, шведские специалисты ожидали, что они будут обучать русских металлургов. Однако вскоре они столкнулись и с другой этнической группой региона: башкирами. По воспоминаниям Вильгельма Сарве, первое знакомство шведов с башкирами произошло из-за того, что несколько башкир работали на металлургических заводах по временным контрактам. Именно в ходе этого взаимодействия у Сарве возникла идея выйти за рамки своих первоначальных обязанностей по поддержанию духовной жизни шведской колонии и начать миссионерскую деятельность среди башкирского населения, преимущественно исповедовавшего ислам (Sarwe, 1927, s. 81).

Этот замысел было непросто осуществить. Миссионерская деятельность неправославных конфессий в Российской империи была официально запрещена. В своих мемуарах Сарве жаловался, что «вести миссионерскую деятельность в России, которая все-таки находится в Европе, было сложнее, чем [даже] в Африке или в Китае» (Sarwe, 1927, s. 82). Эти ограничения он связывал с консервативной политикой царя Александра III, который, по его убеждению, ужесточил контроль над иностранными миссионерами после относительно свободного периода правления Александра II (Sarwe, 1927, s. 196). В действительности формальный запрет на неправославное христианское миссионерство сохранялся на протяжении всей второй половины XIX века, однако степень строгости применения закона могла отличаться в разные периоды (Polunov, 2012, p. 161–167; Werth, 2014, p. 87, 118–122, 170; Маркова, 2024, с. 167–168)².

Тем не менее Сарве не отказывался от своих планов и пытался придумать легальный способ «найти путь к сердцам башкир». В итоге он пришел к идее вести не религиозную, а «ремесленную миссию» (hantverksmission). Официально ее целью объявлялось не обращение башкир в лютеранство, а обучение местного населения полезным ремесленным навыкам, в частности мыловарению (Sarwe, 1927, s. 83).

Для подготовки к этой деятельности Сарве осенью 1888 года ненадолго вернулся в Швецию. Несколько месяцев он учился в техническом училище в Карлскуге, неподалеку от Дегерфорса, после чего продолжил обучение на Технической фабрике Вестерберга в Евле. Там Сарве изучал производство мыла и краски под руководством мастеров Л. Вестерберга и А. Хилльбома, в доме которого он некоторое время жил. Весной 1889 года миссионер чувствовал себя готовым вернуться на Урал (Sarwe, 1927, s. 97).

Совместно с другим представителем Шведского миссионерского общества Вильгельмом Тенггреном Сарве приступил к организации небольшой мыловаренной фабрики в башкирской деревне Ташбулатово (также известно как Акимбетово; сейчас в Абзелиловском районе Республики Башкортостан). Необходимые ингредиенты – гидроксид натрия, кокосовое масло и другие материалы – миссионеры закупали на рынке в Уфе с помощью знакомого купца из Белорецка. Кроме того, Сарве привез из Евле специальные печати для мыла. Примечательно, что миссионеры действовали не изолированно, а в тесном сотрудничестве со шведской колонией металлургов. В частности, посредничество инженеров Филипа Удденберга и Вильгельма Мунцинга помогло им получить оборудование и добиться разрешения на предпринимательство у властей (Sarwe, 1927, s. 117, 121). Готовность мастеров помочь миссионерам освоиться в башкирской деревне показывает горизонтальные связи взаимопомощи между шведами далеко за пределами металлургической промышленности.

Рисунок 2. Этикетка для мыла производства Вильгельма Сарве (Sarwe, 1927, s. 118)

Figure 2. Label for soap manufactured by Wilhelm Sarwe (Sarwe, 1927, s. 118)

На первых этапах производство мыла и краски размещалось в небольшом сарайчике на участке, где поселились миссионеры. Миссионеры надеялись, что башкиры будут осваивать не только само ремесло, но и представления о бытовой гигиене, которые, по словам Сарве, у них полностью отсутствовали (Sarwe, 1927, s. 118).

Со временем миссионеры решили расширить производство и построить маленькое каменное помещение для варки мыла. Эту задачу Сарве поручил нескольким башкирским рабочим, в том числе своему соседу по имени Сагадет. Однако вскоре с башкирскими рабочими выявились трудности:

«Когда я через неделю вернулся домой, они [башкирские рабочие] уже успели возвести стену на один метр в высоту. Случайно я ткнул тростью в стену. Тогда я обнаружил, что добрые башкиры вместо известкового раствора насыпали между камнями землю, а снаружи обмазали глиной. Им стало неловко за этот обман, и они пообещали исправиться» (Sarwe, 1927, s. 119).

После этого инцидента Сарве поручил башкирам исправить ошибку и вновь уехал по делам. По возвращении он заметил, что одна из стен выглядела «кривой и подозрительной», но Сагадет уверял его в надежности постройки. Вскоре его опасения подтвердились, и часть стены обрушилась. Несмотря на недовольство качеством работы, миссионеры избегали открытого конфликта с этими «беспомощными каменщиками» (Sarwe, 1927, s. 120) и дали рабочим еще один шанс.

Сарве не экстраполировал негативный опыт взаимодействия с отдельными рабочими на весь башкирский народ. Напротив, он отметил, что другие жители деревни осуждали Сагадета и его товарищей. Более того, сдержанная реакция шведов на случаи обмана произвела хорошее впечатление на башкир, которые «начали относиться к нам, иностранцам, с большим доверием» (Sarwe, 1927, s. 120). В конечном итоге с третьей попытки башкирским рабочим все же удалось построить прочное здание для мыловаренной фабрики.

В письме в Шведское миссионерское общество от 20 декабря 1890 года Сарве рассказывал, что на мыловаренном производстве шведы нанимали исключительно башкирских рабочих. Такая практика объяснялась несколькими причинами. Во-первых, труд башкир, как правило, был дешевле, чем труд русских или европейцев, хотя миссионеры часто сталкивались с проблемой финансового обмана. В письме Сарве жаловался, что рабочие «бесчисленно много раз» просили выплатить жалование заранее, а затем либо опаздывали, либо вовсе не появлялись на работе. Во-вторых, миссионеры стремились предоставить башкирам «как можно больше возможностей» как для заработка, так и для развития своих профессиональных навыков (SE/RA/730284/6/103/1/37, Sarwe, 1890).

Была еще и третья причина, почему шведы нанимали только башкир, которую Сарве не упомянул в письме, отправленном по перлюстрируемой русской почте: втайне от российских властей миссионеры сохраняли надежду обратить башкир в лютеранство. При этом миссионеры были вынуждены действовать осторожно. Сарве уже не раз сталкивался с проблемами с местной администрацией из-за проверок документов и попыток чиновников вымогать взятки (Sarwe, 1927, s. 187). Поэтому мыловаренное производство одновременно выполняло функцию легального прикрытия для религиозной деятельности.

Под прикрытием мыловаренной фабрики Сарве занимался духовным просвещением башкир. Через книготорговцев на металлургических заводах миссионеры приобрели татарский перевод Нового завета, который, как выяснилось, башкиры были способны понять. По словам Сарве, местные жители проявляли большой интерес к духовным беседам и замечали сходства между исламом и «шведской» религией (Sarwe, 1927, s. 189). В своих мемуарах он утверждал, что шведы воспринимались башкирами как «братья по вере» (trosfränder), особенно потому, что, в отличие от русских, они не употребляли алкоголь, не курили, не ругались матом и не относились к башкирам снисходительно (Sarwe, 1927, s. 189–190).

Тем не менее эффективность этой миссионерской деятельности остается неясной. Хотя башкиры, по свидетельству Сарве, проявляли интерес к разговорам о религии со шведами, сам миссионер признавал, что обращение мусульман в христианство обычно «требует много лет» (Sarwe, 1927, s. 190). В его воспоминаниях отсутствуют примеры обращения башкир Ташбулатово в лютеранство, которые, вероятно, были бы упомянуты, если бы они имели место.

Зимой 1890–1891 года миссионеры и их башкирские ученики начали продавать мыло и краску, в основном через сеть знакомых шведов на металлургических заводах Белорецкого округа (Sarwe, 1927, s. 121). Во время голода 1891–1892 годов, вызванного неурожаем и нашествием саранчи, шведские металлурги также помогали башкирам находить работу в сфере добычи и транспортировки железной руды в Белорецк (Sarwe, 1927, s. 175). Уральские шведы оказались готовы помочь как своим соотечественникам, так и их подопечным.

Как и на металлургических заводах в Тирлянском и Белорецке, в башкирских деревнях шведы выступили в роли наставников в передаче профессиональных навыков и представлений о трудовой этике. Однако, в отличие от отношений с русскими рабочими, во взаимодействии шведов с башкирами важное место занимала религиозная сфера. Несмотря на неудачу миссионерского проекта по обращению башкир-мусульман в шведское лютеранство, «ремесленная миссия» стала не только способом дополнительного заработка для башкир, но и открыла духовный фронтир и для башкир, и для шведов.

Рисунок 3. Фотография Вильгельма Сарве (справа) в каноэ в озере Каракуль в Ташбулатово (Sarwe, 1927, s. 115).

Figure 3. Photograph of Wilhelm Sarwe (rightmost) in a canoe in Lake Karakoul in Tashbolatovo (Sarwe, 1927, s. 115)

Шведское железо, русские потомки

Большая часть железа и стали, произведенных на уральских заводах, отправлялась на паромах по реке Белой, которая соединялась с Волгой, на большую ярмарку в Нижнем Новгороде (SE/RA/730284/6/103/1/37, En svensk koloni i Ural…). По воспоминаниям Вильгельма Сарве, каждую весну отправка тяжело нагруженных паромов со «шведским железом» превращалась в «праздник» для жителей Белорецка: местные жители собирались у плотины и приветствовали паромы пушечными выстрелами (Sarwe, 1927, s. 46). «Шведское железо» поступало не только на внутренний российский рынок, но и в Азию, через Троицк на верблюдах в Бухару и Ташкент.

Передав свои навыки русским коллегам, шведские колонисты постепенно начали возвращаться на родину. В общей сложности из Вермланда на Урал переселились 25 мужчин и 12 женщин, а еще 64 ребенка родились уже в России. На пике своего существования шведская колония насчитывала около 100 человек. К 1917 году 53 колониста вернулись в Швецию, еще 12 эмигрировали далее в Соединенные Штаты Америки (Sarwe, 1927, s. 54). Оставались в основном шведы, женившиеся на русских женщинах (Новичкова, 2012, с. 254). После Гражданской войны, забравшей жизни некоторых из колонистов и их потомков, лишь около 20 шведов оставались «разбросанными по России» (Sarwe, 1927, s. 54).

В 1895 Шведское миссионерское общество перевело Сарве с Урала в Тифлис, тогда как его коллега Вильгельм Тенггрен занял административную должность на белорецких рудниках (SE/RA/730284/6/103/1/37, Ekman, 1895; SE/RA/730284/6/103/1/37, Nekrolog till Pastor Wilhelm Tenggren, 1932). Во время Гражданской войны Сарве служил в Красном кресте в Сибири, помогая эвакуированным из Петрограда детям (Удалова, 2018, с. 138; Стародубцев, 2021, с. 99). Возвращаясь из Сибири, он вновь посетил Белорецк и обнаружил, что от некогда многочисленной шведской колонии осталось лишь несколько семей. В гостях у семьи Адамссонов ему пришлось говорить по‑русски, поскольку русский служил языком межнационального общения между шведскими, русскими и немецкими гостями (Sarwe, 1927, s. 53).

Интервью с потомками шведских металлургов свидетельствует о быстрой русификации шведской колонии (Новичкова, 2012, с. 253–254). Дети от смешанных браков между шведами и русскими, как правило, получали русские имена и были крещены по православному обряду (Starodubova, 2015, p. 89). Если представители первого поколения переселенцев еще сохраняли ностальгию по Швеции, то их дети и внуки уже говорили на русском языке как на родном и считали себя русскими (Новичкова, 2012, с. 253).

Потомки шведских колонистов продолжили вносить свой вклад в развитие промышленности России в советский период. Сын управляющего Белорецкими заводами Акселя Гассельблата, Виталий Гассельблат, стал ключевой фигурой в индустриализации Урала в 1920-е годы. Он был председателем многочисленных комитетов по восстановлению металлургической промышленности, изучал новейшую технологию на заводах Европы и руководил проектированием ряда крупнейших предприятий региона, включая Магнитогорский металлургический комбинат (Гассельблат, 2014, с. 83–84; Гассельблат, 1924). В 1930 году он был осужден по делу «Уральского центра контрреволюционных инженеров» и погиб в лагере Чибью спустя два года (Гассельблат, 2014, с. 85). С целью выяснить судьбу своего деда и достичь его реабилитации, в 1991 году Герман Витальевич Гассельблат основал Уральское генеалогическое общество, которое остается старейшем и крупнейшим объединением родоведов региона по сей день. Потомок другого шведского колониста, Августа Ларссона, Федор Ларсон в 1950-е годы был назначен управляющим производством гвоздей и проволоки в Прибалтике и сыграл большую роль в развитии промышленности этого региона (SE/RA/730284/6/103/1/37, Degerforsbor gjorde ryskt kvalitetsjärn).

Заключение

Гибкое и динамичное разделение труда между шведскими специалистами и местными рабочими способствовало эффективной передаче профессиональных навыков. В начале металлургические печи обслуживали исключительно шведские мастера, но постепенно их заменяли русские рабочие, тогда как сами шведы переходили к более специализированным техническим и административным функциям. Эта модель позволила не только модернизировать производство, но и подготовить местные кадры, благодаря чему заводы перестали зависеть от иностранных специалистов.

Помимо русских, шведские колонисты взаимодействовали с другими этническими группами региона. Наиболее культурно и религиозно близкой шведам группой были немцы, однако эта близость не только объединяла их, но иногда и приводила к соперничеству на рабочем месте. Уральские башкиры стали объектами «ремесленной миссии» пасторов Сарве и Тенггрена, в ходе которой те стремились передать нанятым на мыловаренное производство башкирским рабочим не только ремесленные навыки, но и лютеранскую веру.

На протяжении последней четверти XIX века шведы внесли ощутимый вклад в развитие технологии и производства на уральских заводах (Starodubova, 2015, p. 89; Фролова, 2013, с. 133, 136). К началу XX века шведская колония как таковая перестала существовать: большинство колонистов вернулись на родину, а оставшиеся постепенно ассимилировались в русскую культуру. Уже через несколько поколений только шведские фамилии отличали потомков переселенцев от местных русских. Если российская промышленность интегрировала технологии «шведского железа», то русские потомки шведских колонистов интегрировались в полиэтничную среду уральского фронтира.

Сноски

1После указа Петра I, разрешившего владельцам заводов приобретать крепостных крестьян для работы на предприятиях, многие уральские промышленники начали покупать целые деревни крепостных, закрепляя их за заводами (Frolova, 2015, p. 95–97). Хотя формально крепостная зависимость была отменена в 1861 году, ее наследие продолжало влиять на социальные отношения и организацию труда на Урале. Дешевый крестьянский труд зачастую оказывался для владельцев выгоднее модернизации производства и внедрения новых технологий, что в долгосрочной перспективе тормозило техническое развитие металлургии в регионе (Frolova, 2015, p. 107).

2Согласно статье 4 «Уставов духовных дел иностранных исповеданий и иноверных» в Своде законов от 1857 года, право на миссионерскую деятельность предоставлялось исключительно православной церкви: «В пределах государства одна господствующая Православная Церковь имеет право убеждать последователей иных Христианских исповеданий и иноверцев к принятию ее учения о вере» (Свод учреждения и уставов…, 1857, с. 5). На практике российские власти зачастую относились к европейским лютеранам мягче, чем к представителям нехристианских конфессий (Geraci & Khodarkovsky, 2001, p. 337).